Я бы простила врачам все, если бы моя дочь была жива



Она ждала здорового малыша, но врачебная халатность забрала жизнь ее
новорожденной дочери.



Насилие в родах не заканчивается только грубым отношением, к сожалению, его
последствия могут быть непоправимыми. Наша героиня Юлия готовилась стать
мамой во второй раз, беременность была прекрасной. Она ждала здорового
малыша, но врачебная халатность забрала жизнь ее новорожденной дочери и чуть
не погубила саму Юлю. Мы записали ее историю.



Юлия, 37 лет


Я долго не решалась рассказать свою историю, вспоминать то время — мой
персональный ад, который теперь навсегда со мной. Нашу первую дочь Машу мы
ждали пять лет. Моя первая беременность была замершей. Когда я забеременела
второй раз, у ребенка обнаружились генетические патологии, несовместимые с
жизнью, пришлось делать аборт. После этого мы с мужем консультировались у
генетиков, я лечилась, пила горстями гормоны, ставила уколы. В конце концов
все получилось.





Сразу решила рожать у лучшего врача в Иркутске. Я фактически ворвалась в ее
кабинет, готова была рожать платно, на любых условиях. Но она сказала, что
мое право — родить бесплатно в любом роддоме страны, и согласилась вести мою
беременность. Роды прошли чудесно, за 12 часов, без каких‑либо вмешательств,
мягко и спокойно. На родах со мной был мой муж, он очень помог мне. Дочь
родилась совершенно здоровой. Это было абсолютное счастье. Когда я
выписывалась из роддома, даже не хотелось уезжать.



Когда моей дочери был один год и восемь месяцев, я узнала, что беременна
снова. На фоне кормления грудью эта новость стала неожиданной. Тем более что
на этот раз я забеременела сама, без докторов, таблеток и стимуляций. Я была
счастлива. Каждый вечер засыпала с мыслью, что теперь все будет хорошо
всегда, у наших малышек будет небольшая разница в возрасте, и это будет
чудесно, они станут самыми близкими людьми на земле.





Беременность протекала прекрасно, все скрининги были отличными, я хорошо
себя чувствовала, продолжала работать, счастливо готовилась к появлению
малыша. Мы планировали снова рожать в Иркутске, но из‑за пандемии не
получилось. Ситуация с коронавирусом там была серьезной, я волновалась,
каково будет — возвращаться домой с маленьким ребенком. В итоге подумала,
что ведь и в Братске можно нормально родить. Я до сих пор чувствую вину за
это решение.



В женской консультации я попросила посоветовать хорошего врача, у которого
я могла бы рожать платно. Мне порекомендовали, фамилия врача была на слуху,
и я решила, что раз ее считают хорошим специалистом, то буду рожать у
нее.



На первом приеме она мне понравилась, врач была добродушной, даже
заискивающей. Зачем‑то она посмотрела меня на кресле, было где‑то 3-е
апреля, предполагаемая дата родов стояла на 26-е. Врач сказала, что шейка
матки готова и я рожу до срока. Это меня очень удивило. Я спросила про
партнерские роды. Врач сказала категорическое нет, аргументировав тем, что
из‑за ковида это запрещено.


Потом мы еще раз встречались, и она назначила мне следующий осмотр на
четверг, 16 апреля, через три дня после последнего осмотра, мотивируя это
тем, что я скоро должна родить. На мой вопрос, зачем так скоро следующий
прием и что там смотреть, ответила, что «так надо». Как потом выяснилось,
четверг — ее рабочий день, и чтобы не упускать платных рожениц, она без их
ведома стимулировала им роды во время осмотра, чтобы те рожали в ее
смену.


В тот же четверг она опять сказала мне залезть на кресло. Она была добра, и
я хотела доверять врачу. Я попросила, чтобы она ничего не делала, говорила,
что хочу отметить Пасху (ближайшее воскресенье) в кругу семьи, что до родов
еще 10 дней. Она сказала, что просто посмотрит шейку, но осмотр был
неприятным.



Когда мы расставались в тот день, она спросила, нужен ли мне договор на
роды. Я сказала, что мне без разницы, мне нужны хорошие роды и здоровый
ребенок. Она предложила заплатить ей на руки после родов, мотивируя это тем,
что так больше людей получит больше денег.

На прощание она подмигнула мне и сказала, что готова поспорить, что я
приеду сегодня.


Через пару часов я почувствовала легкие схватки. Я поняла, что врач что‑то
сделала (врач могла применить один из методов стимуляции родов: например,
стриппинг — когда во время осмотра вручную отделяются плодные оболочки от
шейки матки. Также известны случаи стимуляции родов веществом мизопростолом
без ведома пациенток — врач могла нанести его на перчатку и внедрить таким
образом в шейку матки. — Прим. ред.). Позвонила мужу и поехала домой.
Схватки учащались, я собрала вещи, поела и в четыре часа вечера приехала в
роддом. Схватки были какими‑то несильными, не очень болезненными, как во
время менструации.


Меня проводили в родовую палату. Дальше начался ад. Я все время сравниваю
это с какой‑то трубой, в которую я летела, как в пропасть, и не могла ни на
что повлиять. Я сидела в родовой на кушетке и ждала, пока схватки станут
нормальными, переписывалась с семьей, начали появляться люди, мой врач,
акушерки, зашла женщина в зеленом костюме, у нее было очень неприятное лицо.
Она и врач начали «разводить» меня на эпидуралку. Именно «разводить»:
говорили, что до родов далеко, я могу еще поспать, зачем мне мучиться. Я,
конечно, могла сказать нет, но полностью доверяла врачам и
согласилась.



Дальше временные рамки я помню плохо, происходило следующее: меня убедили,
что мне нужна вторая порция эпидуральной анестезии, хотя я и так ничего не
чувствовала. Я сказала врачу, что слышала, как многие девушки не чувствуют
схваток, если анестезия поставлена неправильно. Она заявила, что, когда я
начну рожать, все уже будет хорошо.





О том, что все началось, я узнала от персонала, сама при этом ничего не
ощущая. Вокруг начинали бегать, суетиться и орать, чтобы я тужилась, на что
я отвечала, что не чувствую своего низа.



Врач постоянно повторяла: «Ты что, хочешь родить мертвого ребенка или
ребенка-инвалида?»


Я тужилась как могла, но ничего не чувствовала. Тогда мне стали давить на
верх живота, давили вдвоем — мой врач и еще кто‑то. Давили очень больно,
локтями, периодически они смотрели, что происходит внизу, и дальше
продолжали давить. Я задыхалась от боли под грудью. Казалось, что у меня
лопаются глаза, но при это я совсем не чувствовала своего живота. Я говорила
врачу, что мне очень больно и что я не понимаю, почему мне не больно там,
где я должна чувствовать боль. Как мы потом узнали, ко мне был применен
запрещенный и очень травмоопасный метод Кристеллера (прием заключается в
выдавливании ребенка, запрещен в России. — Прим. ред.).



Потом я слышу вопрос на повышенных тонах: «Юля, мы делаем вакуум?» Я
сказала ей: «Не знаю, что такое вакуум, делайте что хотите, спасите моего
ребенка».



В итоге мне разрезали промежность и достали мою девочку. Я только увидела,
что ее головка висит и ножки врач подвернула к голове. Она вылетела из
родовой со словами: «Плохо, Юля, плохо». Наступила гробовая тишина. Я не
чувствовала ничего, вокруг меня был персонал. Я тихо сказала: «Почему мой
ребенок не плачет?» Я начала плакать, мне поставили укол седативного
препарата.


Вечером муж позвонил врачу, она сказала, что наша дочь в реанимации, а со
мной все нормально. На вопрос, почему ребенок в реанимации, врач сказала:
«Юля плохо тужилась». В десять вечера я звонила мужу, жаловалась на ужасную
боль, он снова звонил моему врачу, она говорила, что все хорошо, что так я
реагирую на сокращение матки. Как только я приходила в себя, я испытывала
боль, и меня глушили седативными.



Наступило утро, я уговорила врача разрешить мне взглянуть на малышку. Весь
путь я шла согнувшись, потому что было невыносимо больно. Мы пришли к Миле,
она лежала запеленованной под колпаком, она была самой красивой девочкой в
мире. Тогда я еще не знала, что шансов у нее совсем не было.



Я продолжала жаловаться на боль, они ждали, пока на работу приедет узист.
Как я потом узнала от главврача, в роддоме всегда есть дежурный узист,
просто он дома, но если его вызывают, он должен срочно приехать. Этого никто
не сделал, и я одиннадцать часов истекала кровью. Меня привезли на каталке в
кабинет УЗИ, узистка вытаращила глаза и сказала: «В матке кровь, много
крови!» Последнее, что я слышала: «Срочно на операцию».


У меня произошел разрыв матки в том месте, куда давили локтями. После родов
врач не провел ручной осмотр, чтобы исключить кровотечение, хотя потом в
документах написали, что он был. И когда я всю ночь лежала с дикой болью и
внутренним кровотечением, меня глушили снотворными и обезболивающими.



Во время операции мне удалили матку и правый яичник, в общей сложности я
потеряла четыре с половиной литра крови, у меня остановилось сердце на 10
минут.


Мне никак не могли остановить кровотечение, пришлось искать сосудистого
хирурга из другой больницы — хотя врачи центра, в котором я была, очень не
хотели выносить историю наружу. Этот сосудистый хирург спас мне жизнь.



Все это время, что шла операция, мои близкие пытались дозвониться до врачей
и ничего не знали. Мой муж и его мама поехали в роддом, к ним вышла врач,
которая принимала участие в операции. По словам моего мужа, у нее тряслись
руки и голос. Муж спросил, что с ребенком. Врач сказала: «Забудьте про
ребенка, Юля на грани жизни и смерти». Дальше еще два дня неизвестности для
моих близких, я в реанимации, помню только короткие фрагменты. Например, как
надо мной склонилась врач и сказала: «Юля, ты слышишь меня? Ты будешь жить,
ты летишь в Иркутск».


Меня переправили в Иркутск самолетом МЧС на третьи сутки, там мне сделали
еще одну операцию, и я пришла в себя только через три дня. Меня перевели в
послереанимационную палату. Врачи не давали никаких прогнозов. Что пережили
за эти страшные дни мои близкие — я не знаю. Нашу новорожденную дочь Милу
проверили и сказали, что у нас нет шансов, ни одного. Мозг мертв.





После реанимации в Иркутске я заново училась ходить, пролежала там месяц,
все это время не видя родных из‑за карантина. У меня был жуткий страх
умереть. В отделение мне вызвали психотерапевта, он назначил антидепрессанты
и снотворные, потому что я совсем не могла спать и все время либо тихо
плакала, либо выла. Муж был на связи со мной 24/7, даже ночью никогда не
убирал звук телефона, потому что я могла в панике ему позвонить. Хотелось
умереть, но держалась только из‑за старшей дочери и родных. Наконец через
месяц меня выписали.



Я торопилась домой, я знала, что обе мои дочери меня ждут. Старшая будто
отвыкла, но мы все наверстали. В реанимации меня ждала Мила. Я не могла к
ней попасть еще неделю, пока готовился тест на ковид. Мне разрешили к ней
прийти в пятницу. Моя девочка, которую убили врачи. В воскресенье Милы не
стало. 41 день прожила наша дочь. Мы хоронили ее, когда во всем городе цвели
яблони. На похороны я тоже принесла ветку яблони. Мой маленький ангел,
весенняя девочка.



Заведено уголовное дело. Передано в особый отдел в Иркутске. Назначается
экспертиза. С Росздравнадзора пришел неплохой ответ. Врачи Братского
перинатального центра подделали мою подпись в двух документах — это
подтвердила графологическая экспертиза. Они написали, что я якобы отказалась
от применения вакуума. Также они написали, что я неадекватно вела себя в
потугах, зажимала ноги, переворачивалась на бок, отказывалась тужиться.
Когда я узнала об этом, то просто не могла поверить, что врачи могут так
нагло врать.

Реальность такова, что ты приезжаешь в роддом, вверяешь себя врачам,
доверяешь им, а они могут делать что угодно, и у тебя нет ни малейшего шанса
защитить себя и доказать что‑либо.



Когда я пришла к главврачу и задала вопрос, почему мне выдавливали ребенка,
тот ответил, что мне его не выдавливали. Его аргументация: «Мне врачи
сказали, и я им верю, они не могут врать». Ответить на вопрос, как так
получилось, что здоровая женщина с доношенной здоровой беременностью пришла
рожать в его учреждение, где ее ребенка убили, а из нее сделали инвалида, он
не смог.



Мои проблемы со здоровьем не закончились. Во время второй операции мне
повредили мочевой пузырь, образовался пузырно-влагалищный свищ. Я несколько
месяцев жила с непроизвольным мочеиспусканием, носила подгузники. В
сочетании с эмоциональным кошмаром это еще больше усугубляло мое состояние.
Только недавно мне сделали операцию по ушиванию мочевого пузыря. Мне
предстоит еще одна операция по удалению грыжи: после родов и операций
образовался диастаз, в него провалился кишечник.



Про нашу историю писали местные издания, и я получила огромную поддержку от
многих женщин. Комментарии показали, что женщины боятся нашего роддома,
боятся агрессии врачей, насилия, грубости.



Я живу со своей болью, если бы не антидепрессанты, не знаю, что бы со мной
было. Мне поставили диагноз ПТСР. То, что я пережила в день своих родов, —
абсолютное насилие надо мной и моей дочерью. Моя жизнь и жизнь нашей семьи
никогда больше не будет прежней. Эта травма останется навсегда. Я очень
сильно любила и ждала своего ребенка. Если бы моя дочь осталась жива, я бы
простила врачам все.





Rate article